А ещё неумолимо тянет на всяческое творчество. Я купила себе приличный набор карандашей, бумагу, резинки-точилки. Буду рисовать! Только вот не сейчас – готовлю новый проект, скоро сайт преобразится и расширится! Следите за моими письмами, скоро раскрою секрет

А пока вот – прекрасное стихотворение Анненского! Только к своему стыду не знаю как пахнет резеда, надо летом выяснить…

Струя резеды в тёмном вагоне
Иннокентий Фёдорович Анненский (1856—1909)

Не буди его в тусклую рань,
Поцелуем дремоту согрей…
Но сама — вcя дрожащая — встань:
Ты одна, ты царишь… Но скорей!
‎Для тебя оживил я мечту,
‎И минуты ее на счету…
‎………..
Так беззвучна, черна и тепла
Резедой напоённая мгла…
‎В голубых фонарях,
‎Меж листов на ветвях
‎Без числа
Восковые сиянья плывут,
‎И в саду,
‎Как в бреду,
‎Хризантемы цветут…
‎………..
Все, что можешь ты там, всё ты смеешь теперь,
‎Ни мольбам, ни упрёкам не верь!
‎………..
‎Пока свечи плывут
‎И левкои живут,
Пока дышит во сне резеда —
Здесь ни мук, ни греха, ни стыда…
‎Ты боишься в крови
‎Своих хо́леных ног,
‎И за белый венок
‎В беспорядке косы?
‎О, молчи! Не зови!
‎Как минуты — часы
Не таимой и нежной красы.
…… На ветвях,
В фонарях догорела мечта
‎Голубых хризантем…
‎………..
Ты очнешься — свежа и чиста,
‎И совсем… о, совсем!
‎Без смятенья в лице,
‎В обручальном кольце
………….
Стрелка будет показывать семь…

1. Спи, спи, моё дитя! (фр.) — Ред.

Источник картинки

Был в Китае богдыхан Цзан-Ли-О, — да сохранится его имя в памяти людей до тех пор, пока существует наше отечество. Он очень интересовался науками, хотя сам едва умел читать и поручал всегда подписывать своё имя другому, чем очень пользовались ближайшие мандарины.
Но так как, несмотря на это, он очень интересовался науками, то однажды Цзан-Ли-О и задал себе вопрос:
— Для какого дьявола они существуют на свете?
И он приказал в определённый день созвать всех учёных для всенародного допроса.
Желание сына неба — закон для земли.
У ворот всех университетов забили огромные барабаны, и глашатаи закричали:
— Эй, вы! Учёный народ! Бросайте-ка книги, идите в Пекин отвечать радости вселенной, нашему милостивому богдыхану, какую такую пользу приносят ваши науки.
В назначенный день на большой площади перед дворцом собрались все учёные люди Китая.

Были тут такие старики, что их несли на носилках, но были и молодые учёные, которые казались старше самых старых стариков. Были учёные, так высоко задиравшие голову, что у них спинной хребет выгнулся назад, и они не могли бы с почтением поклониться при встрече даже самому богу. Были тут и люди, у которых спинной хребет сломался в угол от сидения за книгами. Были люди, очень награждённые за свою учёность. Были учёные с тремя, четырьмя, попадались и с пятью шариками на шапке. Были такие, которые носили трёхглазое павлинье перо. Были учёные и в зелёных куртках, и было даже несколько жёлтых кофт!
И все были, конечно, в очках, потому что очки, как известно, первый признак учёности. Учёные всегда близоруки.
Когда солнце вышло из-за облаков и засверкало на этих очках, богдыхан даже зажмурился.
«Как горят у них глаза! — подумал он. — Словно ждут прибавки жалованья».
И богдыхан, оглядев толпу и увидав, что всё в порядке, сказал:
— В никогда не прекращающихся заботах о благе наших детей-китайцев, решили мы выяснить вопрос: зачем это на свете существуют науки? Давно уже они существуют, и вот хотим мы узнать, для чего? А потому отвечайте нам прямо и откровенно, без утайки и безо всякой хитрости: зачем науки и какой от них толк? Начнём хоть с тебя! — указал он на знаменитейшего астронома. — Сам сын неба, с неба я желаю и начинать. Так будет мне приличнее. Твоя наука самая высокая, ты первый и говори!
Знаменитый астроном вышел вперёд, отдал сколько полагалось по этикету поклонов и ласково сказал:
— Когда невежде приходится вечером выйти зачем-нибудь из дома, он, как свинья, смотрит только себе под ноги, а если и случится ему взглянуть на небо, он увидит только, что небо, словно оспой, покрыто звёздами. Другое дело, учёный астроном! Для него рисунки из звёзд — это слова, и он читает небо, как книгу: надо ли ждать наводнений, велики ли будут приливы и отливы вод, как будет светить солнце, сильно или не очень. Вообще, мы узнаём будущее.
— Будущее! Это любопытно! — сказал богдыхан. — А ответь мне: что делается теперь, в эту самую минуту, в Нанкине?
— Откуда же я могу знать это, светило вселенной! — униженно кланяясь, ответил астроном.
— Недурно! — воскликнул богдыхан. — Будущее-то вы знаете, а вот настоящего-то — нет! Лучше бы вы настоящее знали, чем будущее! Полезнее бы! А то будущее! Будущее! Самая, по-моему, твоя бесполезная и глупая наука! Следующий!
За астрономом стоял знаменитый историк.
Такой, говорят, историк, что знал по именам всех китайцев, которые когда-либо жили на свете!
Он распростёрся перед богдыханом и сказал:
— Образец добродетелей, великий правитель, равного которому даже я не знаю во всей истории Китая! Моя наука не возбудит, конечно, твоего мудрого гнева, как наука моего предшественника. Мы занимаемся прошлым. Изучаем его, отмечаем все промахи, ошибки, даже глупости.
— Наука, очень удобная для дураков! — воскликнул богдыхан. — Всякий дурак может сколько угодно безнаказанно делать глупости. Стоит ему сослаться на вашу науку: ведь глупости и ошибки, скажет он, делались всегда. Дурацкая наука! Убирайся!.. Ты чем занимаешься и какой толк от твоей науки?
Дрожащий учёный, к которому был обращён этот вопрос, поборол кое-как своё волнение и сказал:
— Мы изучаем вопросы государственного устройства. Как должно управляться государство, какие должны быть законы, какие права должны иметь мандарины, какие простой народ.
— Должны! Должны! — крикнул богдыхан. — Как будто на свете всё делается, как должно. На свете никогда не делается всё, как должно. Поневоле, благодаря вашей науке, всякий будет сравнивать то, что есть, с тем, как должно быть, и всегда останется недоволен. Самая вредная наука! Прочь с глаз моих! Вон!.. Ты что нам расскажешь?
На этот раз вопрос был обращён к доктору.
— Нашу науку, — отвечал он с поклонами, — все признают полезной. Мы изучаем свойства трав и что из какой можно сделать — из какой вытяжку, из какой порошок, из какой бальзам. Мы собираем корни женьшеня и учим, что из них надо отбирать — которые больше всего похожи на человеческую фигуру. Мы сушим молодые, ещё мягкие рога оленя, толчём их и делаем из них навар, густой, как клей, и целебный, как воздух весны: он как рукой снимает все недуги. Конечно, когда человек здоров, ему не нужна наша наука, но если он не убережётся и заболеет, мы ему помогаем.
— Не убережётся! Пускай бережётся! — мягче, чем перед этим, но всё же с гневом, сказал богдыхан. — Только поощряете людей к легкомыслию. Решительно не понимаю, какой толк от всех ваших наук!
И, обратившись к знаменитейшему и величайшему поэту Му-Си, который жил как раз в это самое время, богдыхан приказал:
— Ты отвечай о пользе науки!

Му-Си вышел, поклонился, улыбнулся и сказал:

— Был у одного из твоих предков, сын неба, такой чудный сад, в котором росли такие чудные, душистые цветы, что не только пчёлы слетались со всей округи, но даже люди за милю и более останавливались, нюхали воздух и говорили: «Вероятно, сегодня дверь рая оставлена открытой». И забралась однажды в этот сад корова. Увидав, что из земли много кой-чего растёт диковинного, она начала есть цветы. Пожевала розу, но бросила, потому что наколола язык. Пожевала лилий, пощипала резеды, левкоев, взяла в рот жасмину и выплюнула. «Совсем никакого вкуса! — сказала корова. — Решительно не понимаю, зачем это люди разводят цветы!» По-моему, сын неба, корове лучше бы и не задавать себе этого вопроса.

Богдыхан рассердился и сказал:
— А отрубите-ка ему голову!
Палачи сейчас же здесь же отрубили Му-Си голову.
И, глядя на обезглавленное тело Му-Си, богдыхан задумался.
Довольно долго думал, наконец, вздохнул и сказал:
— Один был умный человек во всём Китае, да и тот теперь помер!

Левкои
Булат Окуджава

Когда зацветают левкои,
еще расцвести не успев,
я вас понимаю: легко ли
не жить на земле нараспев,
когда зацветают левкои,
левкои — цветы королев.

Их запах, и пьяный, и рьяный,
упрямый качается вслед…
Купите, Мария Иванна,
за тридцать копеек букет.

В его аромате медовом,
в его кружевах и резьбе —
история шара земного
таится, представьте себе!

Вы знаете, сколько печали
пришлось перевидеть земле,
чтоб эти левкои стояли
так просто на вашем столе?

Подумайте только: веками
шла битва за этот цветок,
чтоб вы ощутили руками
надменный его холодок.

И самые лучшие люди
сгорели в жестокой борьбе,
чтоб вы королевских левкоев
купили. Представьте себе!

Но тем, что в сражениях пали,
и тем, что остались в живых,
от пуль уцелев, от печалей,
от пыток и ран ножевых,
и в годы мытарств, и в покое,
и в юности, и повзрослев…
им вовсе не снились левкои,
левкои — цветы королев.

Представьте себе: баррикады
и знамя в крови и пыли…
А где-то, и может быть, рядом,
спокойно левкои цвели.
Подумайте: тьмою зловещей
грозится сырой каземат…
А где-то левкои трепещут,
и сладостен их аромат!

Скажите, легко ли? Легко ли?..
Вкус горечи в каждом глотке…
Ах, только б левкои, левкои,
левкои — на каждом лотке!
Законы любви непреложны.
И завтра грядет выходной.
И этот лоток невозможный —
на Лиговке, у проходной.

И может быть, в том, что так просто
цветы принимаете вы,
поэзия встала над прозой…
И те, что погибли, правы.

И в будничном вашем движенье
быть может, и скрыта как раз
вся суть пережитых сражений
и даром не сказанных фраз,
когда, приминая рукою,
от запаха чуть захмелев,
вы в дом свой несете левкои,
левкои – цветы королев.

1964

Нашла тут

Источник фото

* * *

Золото холодное луны,
Запах олеандра и левкоя.
Хорошо бродить среди покоя
Голубой и ласковой страны.

Далеко-далече там Багдад,
Где жила и пела Шахразада.
Но теперь ей ничего не надо.
Отзвенел давно звеневший сад.

Призраки далекие земли
Поросли кладбищенской травою.
Ты же, путник, мертвым не внемли,
Не склоняйся к плитам головою.

Оглянись, как хорошо кругом:
Губы к розам так и тянет, тянет.
Помирись лишь в сердце со врагом —
И тебя блаженством ошафранит.

Жить — так жить, любить — так уж влюбляться.
В лунном золоте целуйся и гуляй,
Если ж хочешь мертвым поклоняться,
То живых тем сном не отравляй.

Это пела даже Шахразада,—
Так вторично скажет листьев медь.
Тех, которым ничего не надо,
Только можно в мире пожалеть.

<1925>

А это олеандр. Нет, не Багдадский. Черногорский, снимала в августе прошлого года. А востоком там пахнет, восточная Европа как-никак